Можете ли вы себе представить фестиваль, в котором участвует треть всего населения страны? Звучит с одной стороны духоподъемно, с другой — устрашающе, с третьей — нереалистично. Однако история знает такой пример.

На Балтийский фестиваль песни и танца в сентябре 1988 года вышла треть всех эстонцев, включая эмигрировавших — около 300 000 человек. Это явление вошло в историю как «поющая революция». Народные массы сутками пели эстонские патриотические песни, а 11 сентября (опасная дата, однако) был впервые публично озвучен призыв к выходу из состава СССР. В общем, люди сработали эффективно, и механизм, который спустя три года привел к провозглашению независимой Эстонской республики, был запущен.

Эстонский активист Хайнц Валк, который впервые назвал движение сопротивления «поющей революцией», вещал как заправский хиппи: «До сих пор революции были полны разрушений, сожжений, убийств и ненависти, но мы начали нашу революцию с улыбки и песни».

В 2006 году американцы Джеймс и Морин Тасти сняли документальный фильм «Поющая революция». Критик Роберт Батлер так откомментировал кино: «Если бы сюжет был вымышлен, фильм бы засмеяли за слащавые сахарные фантазии с хэппи-эндом. Но это правда!».

В 1989 году, когда поющая волна захлестнула соседние прибалтийские страны, эстонцы, латыши и литовцы образовали 600-километровую человеческую цепь, простирающуюся вдоль дорог. Люди держались за руки и пели в знак протеста против 50-й годовщины пакта Молотова-Риббентропа. В ходе демонстраций протестующие образовывали человеческие цепи вокруг телевизионных башен и радиоточек, чтобы предотвратить их захват советскими войсками.
Как мы знаем, в 1991 году все три страны объявили независимость.

Немного кадров хроники

Фестиваль балтийской песни — это история про пробуждение. Такое себе перманентное переосмысление, возвращение к корням, восстание из пепла и так далее. С течением истории у эстонцев все время находятся разные поводы, чтобы напомнить себе, кто они и откуда.
Крохотную страну на протяжении веков оккупировали то немцы, то русские, а то и вообще датчане, шведы и поляки.
Первая волна общенародного подъема, которая привела к возникновению Балтийского фестиваля песни, захлестнула Эстонию в 1860-е годы. В те годы был опубликован эстонский героический эпос «Калевипоэг» — про великана-богатыря, который «порешал» все проблемы и разобрался с иноземными захватчиками, нечистой силой, предателями и даже недружелюбной природной стихией. А драматург и поэт Лидия Койдула создала ряд произведений, восхваляющих Эстонию, в том числе поэму «Mu isamaa on minu arm» («Земля моих отцов, земля, которую люблю»), которая стала вторым гимном страны.

Наверное, эстонцы и были бы рады, если бы история фестиваля песни напоминала главу из народного эпоса: в далёкие-далёкие времена, когда туман поднимался над полями Прибалтики, Тэватаат — Небесный дед, и лауку двасиос, духи полей, явились людям и подарили им песню. Люди стали петь эту песню, передавать её друг другу из поколения в поколение — и стали единым народом.

Но не все так прозрачно и просто: у эстонцев до сих пор периодически возникает когнитивный диссонанс и терзающие душу сомнения по поводу того, действительно ли фестиваль — это их исконное, естественное, благородное дело, ставшее проявлением насущной национальной потребности выживания, или это всё происки КГБ/насаждённая концепция/иноземные влияния. Поясню мысль: наибольший расцвет фестиваль песни и танца получил после 1950-х, когда Эстония была в составе СССР. Массовость, дружба, демонстрации — всё это как нельзя лучше вписывалось в советскую эстетику и идеологию. Соответственно, народный праздник получил широкую поддержку власти, и при этом не мог не приобрести специфические советские черты. И вот эстонцы — как ребенок, которого растят любящие родители, но он всё равно подозревает, что его взяли из детского дома, — не могут успокоиться и периодически подумывают: а не искусственная ли это штука, наш родной любимый фестиваль, наш «островок свободы».

Музыкальный критик Эви Аруйарв нервно пишет: «Фестиваль песни — средоточие коллективной эйфории и диссидентских идей, на самом деле страдал раздвоением личности, характерным для колонизированной культуры. С самого начала он был выращен из “заимствованного материала” и окружен чуждой идеологией. Здесь пересекались парадигмы “родного” и “чужого”, а также были представлены инертная и эпигоническая массовая культура и профессиональная культура с претензией на уникальность. На протяжении многих лет фестиваль песни был средством выражения эстонцев в рамках иностранного ритуала —  нам приходилось придерживаться стратегии хамелеона. Наши хоровые песни находились под влиянием немецкого романтизма в стиле бидермейер и советской массовой песни, поощряющей коллективизм. “Собственный стиль” эстонской хоровой песни от Март Саара и Кирилла Крика до Вельо Тормиса развивался путем смешения и противостояния стилистическим рамкам».

Первый фестиваль песни, состоявшийся в 1869 году в университетском городе Тарту, назывался максимально бодро — «Юбилей и радость». Он был приурочен к 50-летнему юбилею освобождения ливонских крестьян от крепостничества. Участники — около 800 певцов и 60 музыкантов, играющих на духовых инструментах — нарядились в эстонские народные костюмы и шествовали по центральным улицам города. Это были в основном сельские учителя, приходские клерки и фермеры. Несмотря на формальный акцент на национальной идее, на первом фестивале прозвучало только два эстонских хоровых произведения — песни Александра Кунилайда на слова поэта Лидии Койдулы.

Это неудивительно, поскольку праздник проходил под эгидой немецких и швейцарских культурных деятелей. При этом Тарту был украшен флагами Российской империи.
Один из лидеров нацдвижения стонал, глядя на происходящее: «Эстонским фестивалем руководит пастор немецкого происхождения, звучат немецкие песни, все по-немецки!»
Кроме немецких баронов на фестивале были широко представлены православная церковь, и российская имперская власть. На следующих фестивалях количество участников увеличивалось, возрастала также и руководящая роль эстонцев, появился репертуар на эстонском языке, развивался музыкальный профессионализм. Но политическая подоплека оставалась прежней.

Почти все песенные фестивали XIX века проходили под эгидой русских царей и — соответственно — немалая часть контента была посвящена восхвалению их и Российской империи. На седьмом фестивале в 1910 году среди певцов были внедрены полицейские в штатском, которые дружно приветствовали царский гимн троекратным громким «ура!».

Двенадцатый фестиваль песни 1947 года проходил в послевоенной стране, в руинах. Его организовывал уже Совет народных комиссаров и Коммунистическая партия Эстонии. Народное шествие, открывающее фестиваль, полнилось лозунгами и портретами советских лидеров. На открытии прозвучало произведение сталиниста (ставшего впоследствии после некоторого количества гонений антисталинистом) Вано Мурадели «Под железной волей Сталина», и в программу входило озвученное с трибун благодарственное письмо Сталину.

Следующий фестиваль песни состоялся в 1950 году, после массовой депортации эстонцев на просторы СССР, и был полностью сталинским по духу. Старая эстонская хоровая музыка не появлялась до 1960-х годов.

В конце 1980-х годов, на волне перестройки, эпохи гласности и ветра перемен, эстонские академические и популярные композиторы сочинили много новых патриотических песен, которые быстро стали популярными. И уже в 1990 году на фестивале звучали песни исключительно эстонских авторов.

Теперь поговорим немного про место действий. Колоссальные масштабы фестиваля породили специфический тип построек — певческие поля.

Итак, у египтян — пирамиды,  у французов  — Эйфелева башня (о Нотр-Даме не будем), у англичан — Стоунхенж, а у эстонцев — Таллиннское певческое поле. Если про храмы или какие-нибудь святые места говорят, что они «намоленные», то Таллиннское певческое поле — место «напетое». Эстонцы отзываются о нём, как о своем «месте силы».

История вкратце: первая версия «поля» была построена в 1923 году, на месте стадиона. Вскоре стало понятно, что все желающие не могут там поместиться. В 1928 году выбрали местечко побольше, но и этого оказалось недостаточно. По той же причине сцену перестраивали в 1933 и 1947 годах, но фестиваль стремительно «вырастал» из своих сцен, как кэрроловская Алиса, выпившая зелье из бутылочки. Наконец было решено подойти к проблеме радикально, перестать конструировать ограниченные пространства, а приспособить бескрайние просторы.

Так в 1960 году возникло Таллиннское Певческое поле. Его общая площадь составляет около 190 000 квадратных метров. Архитекторы разыскали специфический пологий холм (а именно — склон глинта Ласнамяэ, спускающегося к морю), у подножья которого выстроили огромную арку-раковину. Расчёт был такой: люди заполнят открытое пространство, разместятся на холме, а арка будет отражать, аккумулировать и усиливать звук, разнося его на многие километры. Таким образом, авторы проекта создали уникальный акустический эффект. Над проектом трудились эстонские архитекторы Алар Котли, Хенно Сепманн и Уно Тёлпус, и в 1965 году за эту работу они получили Госпремию Эстонской ССР.

Самый большой объединенный хор, выступавший на этой сцене, состоял из 24 500 певцов.

На самом верху склона вальяжно и задумчиво сидит теперь каменное изваяние — композитор/дирижёр/хормейстер Густав Эрнесакс, автор государственного гимна Эстонии. Несколько десятков лет этот сказочный дедушка был главным идеологом и одним из организаторов Певческих праздников, а также стабильно получал Сталинские, Ленинские и прочие премии, ордена и медали.  

Арка Певческого поля стала первым масштабным строением в Эстонии после окончания войны. Справа от эстрады построена Факельная башня высотой 42 метра, на которой во время Певческих праздников зажигается огонь. Здесь напрашивается аналогия с Олимпиадой, там более что огонь перемещается по всей стране, прежде чем попасть на поле.

К слову, на «поле» происходят не только народные гуляния и братания, но и рок-концерты, а также шоу заезжих звёзд. В разные годы здесь выступали Майкл Джексон, Леди Гага, Metallica и другие. Мадонна тоже приезжала на певческое поле с концертом и несколько оскандалилась, выбросив в мусорный бак подарок от первой леди Эстонии — дизайнерский спортивный костюм с национальным эстонским орнаментом.

Одновременно с фестивалем песни в Эстонии проходит и праздник танца. Традиционно это грандиозная постановка с сюжетной драматургией (что-то наподобие закрытия/открытия Олимпийских игр). Огромное число танцоров в национальных костюмах перемещается по всему полю, формируя замысловатые фигуры и орнаменты.

Оба праздника объединены совместным праздничным шествием от центра Таллинна к Певческому полю. Участников — тысячи, поэтому процесс занимает пять-шесть часов. Коллективы из разных регионов Эстонии гордо вышагивают по улицам в красочных нарядах, полицейские танцуют с дошкольниками, повсюду развеваются флаги — во всех отношениях позитивная и благолепная картина.

Эстонские детишки колбасятся в рамках выступления

Еще одна особенность фестиваля — активность зрителей. Несмотря на то, что хоровые произведения, звучащие со сцены, зачастую непросты в музыкальном смысле, публика хочет и старается подпевать. И, очевидно, большинство зрителей отождествляет себя с текстом песен, ставших национальными символами. Кроме того, праздник становится прекрасным поводом провести время с семьей, встретиться с родственниками и друзьями из других городов — в дни Балтийских праздников на Певческом поле собирается вся Эстония.

Фестиваль балтийской песни и танца проводится раз в пять лет. Внимание, цифры: в среднем в фестивале принимает участие порядка 25000 исполнителей и 100000 слушателей. В 2003 году международное жюри ЮНЕСКО включило эстонскую традицию фестивалей песни и танца в список устного и интеллектуального наследия человечества.

На сегодняшний день Всеэстонские певческие праздники полностью освободились от привкуса борьбы за выживание. Патриархально-национальные чувства эстонцев, которые культивировались лидерами фестиваля в XIX веке, уже не являются катализатором для жителей века нынешнего.

В современном мире, стремящемся к глобализации и виртуализации, идей для объединения людей по разным признакам — великое множество. Обществу потребителей предлагаются разнообразные средства для достижения коллективной эйфории.

В этом свете любопытно, найдут ли Балтийские праздники песни и танца новую актуальность, свежую идею или будут — в дань традиции — сохраняться под эгидой ЮНЕСКО как в музее или Красной книге.

katacult_media_banner_ostrov-6