Что наша жизнь? Сплошное стремление к хаосу. Люди стареют, вещи портятся, камни рассыпаются в песок. Но так ли это плохо? После двух мировых войн стало ясно, что все попытки силой привести мир в состояние равновесия заканчиваются кровавой баней: ГУЛАГ и Освенцим возникли как раз из любви к порядку. Может быть, именно поэтому творцы эпохи постмодерна решили приручить хаос и ударились в тотальную деструкцию.

В этой статье мы приведем несколько ярких примеров музыки, соавтором которой, как это ни парадоксально, выступила нарастающая энтропия.


Alvin Lucier — I Am Sitting In A Room (1969)

«Не выходи из комнаты» писал Бродский. Элвин Люсьер продемонстрировал, что будет, если последовать его совету.

«Я сижу в комнате, отличающейся от вашей. Я записываю звуки своего голоса и буду проигрывать их многократно в этой комнате для того, чтобы резонансные частоты комнаты усилились и разборчивость моей речи, за исключением, быть может, ритма, была разрушена. В результате вы услышите натуральные резонансные частоты комнаты, артикулированные речью. Я рассматриваю свои действия не столько как демонстрацию физического факта, но, скорее, как способ сгладить любые неравномерности моей речи».

Так начинается легендарное произведение Люсьера. В 1969 году композитор записал свой голос, а потом воспроизвел его в том же помещении и перезаписал — в общем этот процесс повторился 32 раза. С каждой новой перезаписью его речь становилась всё менее разборчивой, а шумы всё более отчетливыми — то же самое происходит с фотографиями при многократном копировании.

Ближе к концу композиции от человека не останется и следа, его целиком вытеснит мертвое пространство. Но, как ни странно, звучит это совсем не страшно, а наоборот, умиротворяюще. Энтропия устраняет не только человека, но и все побочные эффекты человечности подобно тому, как она сгладила заикание Элвина Люсьера.

Die Tödliche Doris — Naturkatastrophenkonzert (1984)

Деструкция примитивна в лучшем смысле этого слова, её язык знаком нам с раннего детства. Посмотрите на радость ребенка, отрывающего голову кукле — его действиями движет не гнев, но любопытство. Кажется, примерно те же импульсы заставили немцев Die Tödliche Doris где-то на пустыре устроить короткое, но эффектное представление в духе театра абсурда.

Главной скрипкой в этом концерте выступает совсем не скрипка, не аккордеон и даже не кости, ставшие перкуссией, но пылающий микрофон. Стихийные бедствия, они такие. Разрушительные и необратимые, но зачастую безумно красивые.

Кто не следит за нами, тот так никогда и не узнает можно ли сделать огромного боевого человекоподобного робота из любимого альбома или вырастить авокадо из ДНК любимой песни.

Я сижу в комнате, отличающейся от вашей. Я записываю звуки своего голоса и буду проигрывать их многократно в этой комнате для того, чтобы резонансные частоты комнаты усилились и разборчивость моей речи, за исключением, быть может, ритма, была разрушена.

Carl Stone — Shing Kee (1992)

В 60-ые годы Штокхаузен, известный своими смелыми экспериментами, выдвинул концепцию формы-момента. Её суть состоит в следующем: каждый музыкальный фрагмент является самодостаточным вне зависимости от предшествующего и последующего, поэтому композитору стоит не фиксировать строгую последовательность эпизодов в сочинении, а предоставить выбор исполнителям.

Произведение Карла Стоуна можно назвать чудесной иллюстрацией идеи Штокхаузена. Электронщик взял запись обыкновенной песни и поделил ее на множество коротких фрагментов, но не подряд, а внахлест. За счет такой беспорядочной структуры опознать исходное произведение уже невозможно. Иногда кажется, будто музыка топчется на месте, но через минуту слушатель оказывается на незнакомой территории. Композиция Стоуна невольно заставляет подумать о жизни. Например, о том, как маленькие шажки день за днём приводят к большим переменам, или о том, как в стремлении к кульминации мы не замечаем бесценное настоящее.

William Basinski — The Disintegration Loops (2002)

История создания The Disintegration Loops прекрасна и грустна. В августе 2001 Басински занялся оцифровкой своих старых магнитофонных записей. В ходе оцифровки пленка некоторых начала разрушаться. Недолго думая, Уильям решил запечатлеть это медленное и величественное умирание музыки. Процесс был окончен утром 11 сентября. Когда упали башни-близнецы, музыкант вместе с друзьями сидел на крыше дома в Бруклине, смотрел, как горит Нью-Йорк, и слушал, что получилось:

«Я подумал, что это саундтрек к концу света…Мне поручили задание, и я его выполнил, сам того не зная. Величайшее шоу на земле, Армагеддон. Все мы буквально сходили с ума от страха, каждый цеплялся за малейшую возможность утешения…в точности, как мелодии из Disintegration Loops…»

Для большинства американцев теракт 11 сентября действительно ознаменовал конец старого мира, больше никто не чувствовал себя в безопасности. На десятую годовщину трагедии оркестровую версию The Disintegration Loops сыграли в Метрополитен-музее. Боль сроднила людей с произведением Басински, ведь ничто не сплачивает нас так сильно, как общая беспомощность перед лицом гибели.

katacult_brave-factory2019_banner--1-