Доминик Ферноу оказал влияние на множество жанров  — от нойза и эмбиента до техно и дарк-метала. Его музыка одинаково востребована как в стерильных пространствах галерей современного искусства (вроде Pinchuk Art Centre, куда он приезжал в 2010 году), так и под темными сводами лучших мировых клубов. Его дискография давно превысила сотню релизов — разных по звучанию, но формирующих единую вселенную, где все в той или иной степени пронизано религиозным символизмом.

Кто-то знает Ферноу благодаря нойзовому воплощению Prurient, кому-то ближе его дарк-эмбиент сторона Rainforest Spiritual Enslavement. В группе Ash Pool он исполнял нигилистский блэк-метал, и конечно же, невозможно не упомянуть Vatican Shadow — электронный проект, принесший Ферноу почитание далеко за пределами нойз и метал сообществ. Хотя и это, разумеется, далеко не все творческие обличия и коллаборации артиста.

Ферноу успешен и плодовит не только в том, что касается личного творчества. Вот уже много лет он возглавляет лейбл Hospital Productions. Hospital начинался с небольшого рекорд-стора на Манхэттене, но впоследствии вырос в институцию, объединяющую разносторонние субкультуры и музыкальные фракции. В числе артистов лейбла — Рон Морелли, Алессандро Кортини, Silent Servant и другие.


В сентябре Доминик Ферноу выпустил в рамках Vatican Shadow новый полноформатный альбом “Persian Pillars Of The Gasoline Era”, который вышел на метал-лейбле 20 Buck Spin, а в начале декабря в качестве Prurient презентует на собственном импринте сплит-EP с Kelly Moran. Мы решили разобраться в масштабной и запутанной, но такой захватывающей работе артиста и договорились с ним об интервью.

Я была уверена, что ты сейчас находишься и вообще постоянно живешь в Берлине. Неужели ты вернулся в Нью-Йорк? Как так получилось?

Мне отказали в визе, так что выбора особо не было. Но у меня нет планов покидать Нью-Йорк — место, которое я считаю своим домом. Я рад вернуться обратно.

Я могу это понять. Ты жил в разных местах  — Лос-Анджелес, Флоренция, Берлин, но, да, в своих интервью неизменно Нью-Йорк называл домом.

Именно. Я сам не здесь родился, но моя мама из Бронкса, как и большая часть моей семьи, так что я всегда чувствовал культурную связь. Но главное — это сам город, который я идентифицирую визуально и по-прежнему нахожу его физическую природу неотразимой и вдохновляющей. Нью-Йорк также стал отправной точкой для моего желания заниматься музыкой и оказал на меня в этом плане огромное влияние.

Я думала, что одной из причин, по которой ты переехал в Берлин, был проект Vatican Shadow. В Европе он стал даже больше популярен, чем Prurient. Вернувшись в НЙ, ты каким-то образом пересмотришь творческие приоритеты? И вообще, в какой точке ты сейчас находишься, что является центром твоей работы?

Я чередую проекты и музыкальные стили каждые пару-тройку лет. Это в основном связано с внешними факторами — чтением и образами, которые мотивируют меня создавать музыку.

Я не могу делать всё под одним именем и всегда работал над разными вещами, которые разделял по тематике/проблематике. В то же время я не обязательно всё выпускаю. Многие релизы успевают состариться к тому моменту, как музыка публикуется. Иногда может пройти и десять лет.  

Возвращаясь к VS, ты недавно выпустил новый альбом в рамках проекта. Насколько знаю, на создание “Persian Pillars Of The Gasoline Era” тебя сподвигла геополитическая ситуация на Среднем Востоке. Можешь подробнее об этом рассказать. Какой опыт ты хотел передать этим LP?

Я преимущественно фокусировался на суннитском Исламе и не имел дела с Шиитами. Ключевое влияние на меня всегда оказывала “Буря в пустыне” (прим.: многонациональная операция по освобождению Кувейта и разгрому иракской армии. Часть войны в Персидском заливе 1990 – 1991), поскольку именно к ней восходит большинство современных пост-9/11 событий, в которые Соединенные Штаты себя вовлекли.


Сделать же что-то об Иране я решил после убийства Шахрама Амири, которое произошло раньше в этом году. Он был физиком-ядерщиком и жил в США. Его вернули в Иран и там повесили. Я пытался, но так и не смог найти связующее звено между случившимся и “Бурей в пустыне”. Тогда один друг посоветовал мне книгу, из которой я многое узнал об иранском перевороте 1953-го года, организованном ЦРУ (прим.: Госпереворот в Иране, организованный спецслужбами Великобритании и США с целью свергнуть правительство Национального фронта Ирана). В частности, что в той операции участвовал отец генерала Нормана Шварцкопфа (прим.: глава операции «Буря в пустыне»). Меня это сильно поразило, и я захотел показать, как те события стали предпосылкой к “Буре в пустыне”. Такова проблематика записи.

Ты всегда исследуешь сложные, провокационные и неоднозначные темы  — война, страх, смерть и, конечно же, религия. Есть ли во всем этом некая грань — запретные проблемы/вопросы, которых ты никогда не коснёшься в творчестве?

Что ж, конечно. На самом деле это и не должно никого шокировать, к таким вещам нужен особый подход. И меня очень расстраивает, когда, например, я прихожу в клуб и вижу, что на флаере вечеринки поместили какие-то рандомные изображения, связанные с войной, террором, милитаризмом. Всё, что я делаю, очень специфично. Это не случайность, а намерение. Но оно не обязательно должно быть предельно ясным, его нельзя заменить конкретными образами. Всегда есть отсылка или важная деталь, причина, по которой я выбрал ту или иную проблематику.

На протяжении последних двадцати лет об этом пишут практически каждый день в каждой новостной газете мира. Это не табу, а коммерция, мейнстрим! Внутренняя же цель моего проекта — взять историю, которая, как мне кажется, была обесчеловечена медиа, и вновь сделать ее человечной. Подобного можно достичь, только если преподнести хорошо знакомый нарратив в незнакомом ключе. Но я сильно рискую, поступая так. Найдется много людей, которые не понимают, чего я пытаюсь достичь, также как и тех, кто трактует мою работу неправильно. Это риск, который я как артист осознаю и принимаю.

Конечно, всё далеко не всегда получается, но мне приходит обратная связь от непосредственных участников событий — ветеранов, антивоенных активистов, журналистов, от людей, потерявших родственников… из самых разных источников, от тех, кто, что-то нашел в моей работе. Если бы не этот фидбек, мне пришлось бы пересмотреть своё отношение.

“Persian Pillars Of The Gasoline Era” вышел на метал-лейбле 20 Buck Spin. Расскажи, пожалуйста, как сложилось ваше сотрудничество.

Я подружился с Дейвом из 20 Buck Spin. Оказалось, он также интересуется современной геополитикой. Но, что самое важное, он возглавляет метал-лейбл. Поскольку я вырос на дэт-метале, то никогда в культурном контексте не видел больших различий между электронной и метал-музыкой. И мы с Дейвом подумали, что было бы здорово выпустить полностью электронный альбом на 20 Buck Spin и таким образом попробовать проложить мост, сделать кроссовер — объединить проблематику с кинематографичным ощущением, менее танцевальным, более иран-ориентированным, в каком-то смысле имитировать подход метал-группы, но с позиции техно.

Мне кажется, что с музыкальной точки зрения в этой работе особенно сильно прослеживается влияние, которое на тебя оказал Брин Джонс aka Muslimgauze.

Всегда! Ему всегда огромный респект. Я по-прежнему его большой фанат, хотя между нашими подходами есть разница. Он занимал очень твердую позицию, в то время как моя работа строится на неопределенности. И в этом смысле есть отклонение от того, что Muslimgauze делал, хотя без сомнения я им вдохновляюсь. Он был главным в игре — миксовал эмбиент, нойз, драм-н-бейс, джангл, дрон… Я хочу сказать, что он опережал время, поскольку создавал свой собственный музыкальный жанр.

К работе над новым альбомом VS ты привлек Джастина Бродрика, ещё одного своего кумира. Джастин делал мастеринг записи, но это далеко не ваша первая с ним коллаборация. Тем не менее делить творческий процесс с кем-то ещё, даже с музыкантом/артистом, которого глубоко уважаешь, может быть довольно непросто. Не возникало ли между тобой и Джастином разногласий или спорных ситуаций в процессе работы над новым альбомом?

Вовсе нет. Трудность в основном заключалась в том, что мы не ожидали, насколько ресурсоемкой окажется моя нервирующая работа по микшированию — необходимо было внести много корректировок, чтобы добиться частоты. Но Джастин удивительный, герой, чьё влияние я ощущаю с самого детства. И он также один из немногих людей, реальная встреча с которыми не стала для меня разочарованием. Он превзошел все ожидания и оказался отличным парнем.

Я в целом считаю, что музыка по своей природе — коллаборативное творчество, будь то сотрудничество в группе, между исполнителем и аудиторией или между лейблом и артистом. Это важная часть, которая отличает её от более замкнутого визуального искусства, делает уникальной арт-формой и мультимедиа-платформой. Так что для меня партнерство не является проблемой, мне это нравится. Непростой момент здесь — спросить себя “Зачем? Почему ты это делаешь? Чего хочешь достичь?”. Поскольку вы обращаетесь друг к другу за некой идентичностью, которая ранее уже была сформирована. Другими словами, как вы можете найти что-то новое, сохраняя то, что вас изначально привлекало, и взаимодействуя с этим. И в этом, по-моему, как раз заключается челлендж — сохранить идентичность, но также создать новое.

В прошлых интервью ты отмечал, что в принципе идентифицируешь себя как артист и художник, не музыкант. А в чем, по твоему мнению, главные различия между этими двумя способами выражения и мышления?

Моникеры — одно из главных отличий. Есть художники, которые работают под псевдонимами, но это очень редкое явление в мире визуального искусства. Обычно там фигурируют имена, данные людям при рождении.

Сама по себе идея “band name” влечет за собой некое ожидание. Разумеется, не всегда, но как минимум, если ты участник группы, то за тобой стоит имя, которое что-то презентует. И я думаю, музыка — сложносочиненное явление. Это не просто звуки, образы, перформанс или географическое положение, но также и мерчендайз — всё вместе. Это полноценная мультимедийная платформа. Визуальное же искусство по большей части сосредоточено на одном медиуме. Кроме того, как я сказал ранее, музыка всегда подразумевает некое сотрудничество, даже если вы соло-артист.

Я также нахожу арт-мир довольно консервативным. Я не знаю, почему так происходит, ведь по своей сути это одна из самых радикальных вещей, куда может быть вовлечен человек. Сложная отрасль, в которой сложно заработать себе на жизнь. Это один из самых личных и в то же время легко разрушаемых и обесцениваемых способов проводить время. Но в современном искусстве я наблюдаю довольно обыденный, скучный, сухой и тусклый способ выражения. Там мало темноты, но много страха и цензуры, что довольно иронично для столь радикальной сферы. В музыке же масштаб шире — вам нужно посетить как можно больше комнат, чтобы оставаться честным.

Говоря об иронии и консерватизме в искусстве. Мне кажется, что какие-бы непростые темы ты не раскрывал в своих проектах, в них всегда присутствует некий DIY-дух и остается место для иронии. Так ли это?

Думаю, да. Хотя многие на самом деле не понимают моё чувство юмора, поэтому я рад, что ты смогла его разглядеть. Но это риск, который я беру на себя.

Гипербола — это важная часть перформанса в контексте рассмотрения определенной проблематики. Важно то, как ты взаимодействуешь с аудиторией. Например, с людьми в темном пространстве клуба. Они в принципе могут не знать, кто ты такой. Это также о разрушении ожиданий. Люди чувствуют и видят энергию и формируют мнение. И если тебе удастся сломать первоначальное восприятие, то ты подаришь аудитории некий опыт. Конечно, это не всегда работает. Иногда ты выглядишь как настоящий идиот, поскольку удовлетворение чужих фантазий — путь в никуда. Фантазии хороши, пока живут в воображении. Им лучше не становиться частью физического мира. Так что я предпочитаю ломать ожидания, нежели воплощать чьи-то фантазии.

Оставляешь ли ты при таком подходе пространство для диалога с аудиторией? Это же двустороннее взаимодействие?

Да, но эта коммуникация не обязательно должна быть четко определена. Есть большая разница между тем, чтобы диктовать кому-то, как и о чем именно думать, и тем, чтобы давать пищу для размышлений. Так вот, я никогда не хотел кому-либо что-либо диктовать. У меня нет сообщения, которое я пытаюсь навязать. Я просто хочу, чтобы люди уходили после выступления, размышляя, каким для них оказался полученный опыт — позитивным или негативным.

Твоя дискография впечатляет — под разными именами ты выпустил более ста релизов. Как тебе удается не повторяться, не копировать самого себя?

Что ж, думаю, я виноват, если ворую у себя же. Тем не менее мной движет конкретная проблематика, и если есть какие-то пересекающиеся области, то их, конечно, видно. Но это не имеет особого значения, поскольку всё, над чем я работаю, в той или иной форме связано с религией. И эта связь есть всегда, попытаться её избежать — бесполезное упражнение. Потому я думаю, что совпадения и даже повторения — вполне нормальные вещи, это всего лишь вариации одной темы.

Единственное, что я стараюсь делать, как минимум с Prurient, так это использовать совершенно новое оборудование и инструменты в процессе создания мэйджор-альбомов. Возможно, это скучный ответ, но так и есть. Я стараюсь форсировать изменения в студии. Ведь когда ты работаешь с чем-то незнакомым, в этом есть борьба.

То есть в рамках Prurient это твой, скажем так, продюсерский челлендж — использование новых инструментов?

Да, но это и челлендж, который поддерживает индивидуальность, твой голос. Подобно ситуации с коллаборациями, здесь также встает вопрос, как ты изначально привлекаешь и удерживаешь внимание к своей персоне — создаёшь ощущение чего-то нового, при этом работая с той же проблематикой. Но в этом то и заключается веселье — не знать, что произойдет дальше.

Я знаю, насколько важную роль ты придаешь субкультурному аспекту в музыке. Но пришло время плейлистов, соцсетей и ИИ, и наше поведение сильно изменилось. Думаешь в век диджитала возможно сохранить эту уникальную способность музыки определять образ жизни и мыслей людей — то, как мы одеваемся, с кем общаемся, во что верим и тд.? И какую роль независимые лейблы, вроде Hospital Productions, могут в этом играть?

Я думаю, это непросто. И ты совершенно права — мы никогда не были такими, как до перехода к цифровому миру. Но лучшее, что можно сделать, и чего мы пытаемся достичь в рамках наших шоукейсов и фестивалей, — собрать людей в одной комнате и трансформировать окружающую их действительность через целостность артиста, вижуала, мерча. Это может показаться чем-то несущественным, но на самом деле является очень важным, поскольку ощутимо физически — люди, вещи и места. И я думаю, таков единственный способ преодолеть фактор социальных медиа и дать аудитории вновь почувствовать себя частью того, чем мы занимаемся.

Если пост о мероприятии появится в соцсетях, то он будет подкреплен физическим источником. В итоге у тех, кто не был на вечеринке, возникнет ощущение некой тайны. Люди же, которые были, могут наблюдать онлайн за какими-то другими событиями и также чувствовать себя их частью, потому что есть эта целостность и преемственность. Поэтому я уверен, физическая форма по-прежнему важна. Однако сегодня необходимо делать намного больше, чтобы получить взамен гораздо меньше.

А как, по-твоему, стоит ли оберегать всё это — преемственность, комьюнити — от широкой аудитории? Скажем так, должен ли андеграунд оставаться андеграундом, чтобы сохранить ту самую субкультурную ценность?

Сложный вопрос. С одной стороны, тебе нужны новые люди, чтобы всё это продолжало жить. Я пришел из времени, когда ты не мог упустить возможность поехать в тур с группой, которая круче тебя, если вдруг поступило такое предложение. Расширяя аудиторию, ты продолжал распространять искусство, это было твоей ответственностью. Но с другой стороны, в наш век такой подход влечет за собой все больше риска быть уничтоженным, потому что отныне ты не можешь сказать: “Что ж, это не для меня. Я попробую пойти в каком-то другом направлении”. Сегодня — из-за интернета, быстрого доступа к информации и её распространения — отношение следующее: “Мне это не нравится, поэтому я остановлюсь. Этого не должно существовать вообще!”. И здесь есть большая разница, это культурное изменение, и я не думаю, что как общество мы повернем назад. Это страшно, поскольку ведёт нас обратно к колониализму и христианскому мессианизму. Так мы движемся к подмене одних культурных идей другими. Своеобразная интраистория и довольно опасные последствия.

У меня остался буквально один вопрос. Так как мы все оказались заложниками новой КОВИД-реальности, не могу его проигнорировать. Расскажи, пожалуйста, чем для тебя обернулся локдаун — стал ли он продуктивным периодом или, напротив, сказался негативно на творческом процессе?

Очень по-разному. Я не могу добавить что-то оригинальное к тому опыту, который большинство людей переживают, — случаются как хорошие, так и плохие дни. Но чем я доволен, так это тем, что в моём творческом процессе было место для экспериментов. Я вновь смог экспериментировать с материалами, красками, образами. Я получил возможность отпускать какие-то вещи и возвращаться к ним позже — не было срочности дедлайнов, игр в догонялки или суеты выступлений. Просто найти время и притормозить — большой прорыв, который случился во время локдауна.

Неприятно было наблюдать за ситуацией в диджей-мире, за тем, как многие люди просто расклеились и пришли в отчаяние. Сколько людей создают музыку лишь для того, чтобы играть ее на концертах? Это грустная реальность, в которой всем нужно зарабатывать на жизнь. В то же время за самой музыкой не стоит ничего кроме выступлений. По определению это коммерческая музыка, в чем нет ничего плохого, но давайте называть вещи своими именами.